Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Цинь

Сергеич

    Сергеич медленно приближался к Петрушкиному лугу. Не то, чтобы там было что-то интересное. Просто туда вели Сергеича ноги и мысли.
     Сергеич вполне известный в городе художник. По крайней мере, множество вывесок и плакатов в центре Кислых Молочек, придуманы его мозгами и их контуры намечены его рукой.
     Например, витрина небольшого магазина «Про всякое мясо», заказанная как-то по пьяни хозяином Алексеем Максаковым, придумана полностью Сергеичем. Очень тонко подмечены толстые, откормленные формы свиней и коров, вольно пасущихся на ярком зеленом газоне. Весьма колоритно выглядит на их фоне пузатый фермер в белом халате, с засученными рукавами. Еще на нем черный фартук, а в правой руке топор мясника. Его улыбка из-под усов как бы говорит нам: «Все по доброй воле. Никакого насилия». И мы верим этим глазам с прищуром. Не врет. И розовый поросенок у левого колена, как бы просит: «Давай смелее. Мне пора в духовку. И с яблочками, пожалуйста».
     Очень хорош был плакат на бывшем Доме пионеров к 1 сентября. Этот заказ Сергеич получил от бывшей одноклассницы, почетной кисломолочницы Анны Ситниковой. Две толстые девочки с нездоровым румянцем на пухлых щеках, в коротких гофрированных юбках, с розовыми коленками грузно прыгают через скакалку. И тощий мальчик с большим ранцем за спиной и букетом цветов жует большой бутерброд с докторской колбасой. Надпись внизу гласила: «Школьные завтраки готовить в школьных столовых! Нет фастфудам! Кашу в рот!»
     Долго не получалась у Сергеича вывеска на обувную мастерскую. Очень просил его об этой работе бывший военный, а ныне собственник нескольких обувных мастерских и магазина «Все для бани» Дмитрий Миронов. Нарисованный сапог с высоким голенищем непонятно почему напоминал Италию. Сергеич уже хотел отказаться от заказа, потому что все работы в городе он делал не из-за денег, а для души. А душа никак не лежала на Италию. Да и какая там Италия в Левом районе нашего прекрасного города. Помог случай. Однажды на центральном рынке Сергеич увидел в продаже галоши. Настоящие галоши или калоши, красные внутри и блестящие снаружи. Тема сапога сразу заместилась галошей. Теперь над обувной мастерской были изображены две рваные галоши.         Одна прокушена за мысок, видимо, бродячей собакой. Вторая с протертой пяткой. Надпись над галошами призывала: «Чиним резину и не только».
     Заказчикам нравился стиль Сергеича. Он был свой, кисломолочный, как и сам Сергеич, самобытный русский художник.
     В городе было много художников. Каждый день они, все в одинаковых беретах, сидели за мольбертами вдоль каналов и рисовали закаты и восходы, уточек и детишек, кормящих голубей. В глазах их читалась тоска по вкусному ужину, желательно с выпивкой. А в карманах была пустота.
     В отличии от своих коллег художников, Сергеич был всегда сыт и у него были деньги. Но он их не трогал. Боялся их количества. Никому про них не рассказывал.
     Однако в городе ходила легенда и про деньги Сергеича. Но об этом потом.
     На жизнь Сергеичу вполне хватали заработки с художественного оформления любимого города.
     Когда тебе за 50 и ты женат, и твои дети любят тебя, и с удовольствием приезжают к тебе в гости, и твои внуки любят тебя, и твоя жена любит тебя, и все они с большой любовью находятся все время вокруг тебя, ты становишься философом.
     И начинаешь рассуждать о смысле своей жизни, о передаче опыта от поколения к поколению, о чувстве родства, о внутренней необходимости делиться со всеми тем, что у тебя есть. А есть много чего. Например, мудрые советы о том, для чего при варке бульона стоит влить туда полстакана очень холодной воды, как правильно варить борщ, в какой момент закладывать сырую свеклу. Зачем стебли укропа, петрушки, кинзы, лавровый лист и веточку тимьяна надо перевязать бечевкой и положить в суп. Какие надо брать томаты, и зачем вообще заготавливать овощи на зиму. Зачем поливать сырые кальмары кипятком. Почему топоры и молотки надо убирать на свои места, а не оставлять там, где ты ими пользовался. Зачем в воду для полива цветов необходимо добавлять каплю йода. Для чего надо всем скинуться и построить нормальные откатные ворота, а не терпеть это позорище, в щель которого мог бы пролезть слон, если бы слоны водились в нашем городе. И почему у соседа не кривой забор. И много еще мудрых мыслей у духовно богатого человека, которому за 50 и он женат, и у него есть много тех самых, так ему необходимых, кому очень требуются его знания и опыт. И ты свободен.
     Когда тебе за 50 и ты не женат, и дети твои живут где-то далеко, и жена твоя ушла от тебя с большим удовольствием и любовью к тебе, и внуки твои присылают по праздникам смски с непонятными словами, ты становишься философом.
     И начинаешь размышлять о бренности бытия, о вселенском одиночестве Человека, о Великой миссии тебя самого. И ты видишь мир не таким, как окружающие и далекие тебе люди. И хочешь нести этому пустому миру свою высокую духовность. И ты не размениваешься по мелочам, а строишь свою концепцию проживания среди других философов, тоже счастливых, но не настолько, чтобы стать художником по духу, а не по содержанию. И ты свободен.
     Некоторые художники входят в историю благодаря плохому зрению, некоторые благодаря любви к геометрии, некоторые запомнились миру всего-то двумя-тремя мазками по большому холсту. А есть мастера, которые созданы для того, чтобы показать нам мир таким, каким его видят они.
     Сергеич не относился ни к той, ни к другой категории философов и художников. Он, прогуливаясь по любимому вечернему городу, медленно приближался к Петрушкиному лугу.
Цинь

Очень одинокий человек

Часть 1
Очень одинокий человек.
Сергеич подошел к кассе. На ленту перед кассиршей он выложил один свежий, но немного помятый помидор, один огурец и один замороженный в камень куриный окорочок, завернутый в целлофановый пакет.
-- Как мне надоела алкашня! – вырвалось у кассирши при виде набора продуктов.
Сергеич считал себя очень одиноким человеком. И даже не потому, что к своим 50 годам он теперь жил один и ненавидел кошек и собак. А потому, что не находил в окружающих близкую душу. А может, и не искал ее вовсе.
Сейчас он вышел из магазина и медленно шел мимо кустов, под которыми его седые одноклассники разливали водку в пластиковые стаканы и резали один на всех помидор и один на всех свежий огурец.
-- Сергеич, привет! Точно не будешь? Сегодня особенно вкусная водка!
Был период, когда Сергеич много пил. Он не мог и сейчас объяснить, зачем он это делал. Запои продолжались по три недели. Однажды, протрезвев, Сергеич ощутил, что напился. Но вместе с добровольным отказом от алкоголя, обнаружился отказ и от других, более скабрезных излишеств. Женщины совсем перестали его интересовать. Вернее, они интересовали, но только теоретически. Практически аппарат не работал. А еще через некоторое время трезвой жизни Сергеич обнаружил, что жена ушла от него. Не развелась, а ушла, «уехала пожить к маме».
Так старший экономист Сергеич стал самым одиноким человеком.
Часть 2
Кислые Молочки
Всю свою жизнь Сергеич прожил в родном городе Кислые Молочки. Этот небольшой старинный русский город, казалось, доживал свой век. Того и гляди он должен был развалиться на мелкие части или целиком провалиться под землю. Но каждую весну обилие сирени вокруг домов так преображали его, что жизнь продолжалась в городе вновь.
Центральный район города Кислые Молочки был очень похожим на многие центры наших древних, богом забытых городов. Бывший колхозный рынок и огромное пафосное здание Сбербанка России. А вокруг двух-трех этажные каменные домишки, некогда выстроенные купцами и почетными гражданами города. С колоннами и лепниной, с чугунными балкончиками, с черными дырами выбитых окон. Торговые ряды с акрадой из красного кирпича. Тоже брошены. На некоторых домах висят объявления о продаже. Это истинная реклама города.
В центре на дорогах когда-то был асфальт. Кажется, что его клали еще недобитые красными комиссарами белогвардейцы. Но отступая, они как могли, хотели навредить Советской власти и что-то подмешивали в раствор. От этого сейчас асфальт совсем рассыпался и от него остались небольшие островки, между которыми были ямы, похожие на воронки. Остальные дороги в городе грунтовые. Нет ничего приятнее, чем пустить пыль в глаза неспешным прохожим, показывая, как ты умеешь управлять велосипедом. Зимой вода в ямках замерзала и дорога становилась удивительно ровной. Настоящее волшебство природы, которая всеми силами старалась помочь городу.
Чуть дальше от центра на севере кто-то из хозяев города еще в 90-е годы начал строить Кислые-Молочки-Сити. В результате, как оставшиеся зубы у 100-летнего старика, торчат две башни. Одна – это длинный в 3 подъезда 9-этажный дом с темно-серыми линиями на облупившихся фасадах, и рядом 12-этажная коробочка в один подъезд. Одно время весь город завидовал новоселам, получавшим ключи от квартир в этих домах. Так было, пока от домов не отключили горячую воду. Навсегда.
На юге тоже все было прекрасно. Большая фабрика по производству валенок напоминала развалины рейхстага. И рядом контора строительного треста СнибСнаб Снурре (ССС). Здание этого заведения больше было похоже на инженерное сооружение теплоцентрали.
Своим восточным боком город касался огромного волжского водохранилища. От него через шлюзы в город по многочисленным каналам поступала вода. Иногда, вытекая через шлюз, по каналу расползалось много пены, похожей на взбитый кефир. Может быть, поэтому город имеет такое странное название – Кислые Молочки.
Но есть и другие легенды.
Каждый раз, переходя или переезжая канал по старым, уже аварийным мостам, летом можно наблюдать такую картину. На левом берегу, то и дело прикладываясь к воде большими волосатыми губами, ходят коровы. Словно священные животные Индии. Некоторые из них лежат в душистой высокой траве. Некоторые заходят в канал и долго стоят там, мотают хвостом и головой, отгоняя от себя слепней и мух.
А на другом берегу женщины в серых фартуках, в подвернутых повыше юбках, с засученными рукавами, моют шерстяные персидские ковры. Пена от ковров хлопьями плывет по каналам, заставляя коров фыркать, как от прокисшего молока.
Вот, наверно, и все. А вокруг рассыпались обычные деревенские дома. Некоторые уже были подготовлены к продаже. Окна заколочены. Над другими из труб шел дым.
Жизнь в городе кипела. Одни спешили в детские сады и школы, другие бежали на любимую работу, третьи медленно прогуливались по набережным каналов, любуясь на уточек и голубей.
Часть 3
Художник всегда один
Сергеич после окончания школы уехал в Москву поступать в художественное училище. Не поступил. Но был принят в педагогический институт. И стал учителем рисования. Правда, в школе ему не удалось поработать ни одного дня.
Нагулявшись в жирной Москве, Сергеич вернулся в свой родной город, который он очень любил. И стал экономистом в строительном тресте СнибСнабСнурре (ССС). Именно в бытность его работы в этой экономически сильной организации и были построены самые большие дома в городе Кислые Молочки. И ему даже удалось получить квартиру в одном из них.
Но прошли годы, и трест перестал нуждаться в экономистах. Сергеича сократили. Два года он нигде не работал. Редко удавалось помогать курьерской службе. Это приносило несколько рублей в семейный бюджет. Именно в этот период любимая жена Надежда и уехала «пожить у мамы».
Говорят, что ее потом часто видели в центре города в привокзальном ресторане с молодым брутальным мужчиной. Но почему бы и нет.
Два года без работы сильно поистрепали Сергеича. Вещи износились, желудок сжался и уже не просил много пищи.
Хорошо еще, что не надо было платить за коммунальные услуги. Просто потому, что дом, в котором жил Сергеич, был давно снесен с карты города.
От безработицы спас случай. Как-то вечером Сергеич, размышляя об одиночестве, медленно брел домой. И так ушел в свои мысли, что случайно задел большую тетку с тяжелыми сумками. Тетка развернулась и в ответ толкнула Сергеича. Еще немного и она убила бы его, но вдруг узнала в нем своего одноклассника. Растрогалась и привела к себе домой.
Роза Андреевна оказалась женщиной хваткой. И первая же встреча закончилась утром в постели одноклассницы. Некоторые мужские недостатки Сергеича ничуть не смутили Розу.
-- В конце концов, все мужики импотенты, - утешала она ночью старого друга.
Утром Сергеич постарался быстро раствориться. Но Роза, как стена встала на его пути, накормила его завтраком и дала работу.
Роза Андреевна работала заведующей детским садиком. Сергеич тут же был устроен дневным сторожем с безвозмездным харчеванием три раза в день.
Работа была не пыльной. Но и зарабатывал Сергеич немного. 15000 рублей лучше, чем ничто. Надо было ходить вокруг садика, оглядывая внимательно все вокруг. Поначалу все шло хорошо, но потом пошли жалобы от родителей, которые пугались Сергеича. Тогда Роза Андреевна приказала не выходить ему из своего помещения. Там и охранять.
Помещение было так себе, но просторное, чем-то похожее на сушилку. Там Сергеич опять начал углубляться в теорию «очень одинокого человека».
Но однажды, разбираясь в охраняемом помещении, Сергеич обнаружил этюдник. И вспомнил, что по первому образованию и по жизненному призванию он художник.
Бережно трогая этюдник руками, он вспоминал, как в студенчестве писал картины голых студенток. Но не всех сразу конечно, а по одной. Как они хихикали, особенно одна из них, такая пышная с румяными щечками и круглыми локтями. Она принимала ужасно развратные позы и просила писать ее быстрее, пока солнце правильно освещает то, что ему положено было освещать. Все работы заканчивались примерно одинаково. Однако, именно эта толстая натура отказалась наотрез пить с Сергеичем портвейн Три семерки, а сразу накинулась на беззащитное тело и изнасиловала молодого художника Хорошо, что ребра остались не переломаны. А синяки потом долго сходили, меняя цвет от пунцово-синего, до пронзительно желтого.
Да. Были времена очень неодинокого человека.
Вспоминая это, у Сергеича так шевельнулись воспоминания, что он невольно подумал о шансе выздоровления.
Часть 4
Натюрморт
Картина получилась немного хмурой по интонации, но в целом очень правильной.
На ленте перед кассой, которая была во всех подробностях изображена слева, лежал один слегка примятый помидор, рядом не очень свежий огурец и в завязанном на мертвый узел пакете замороженный куриный окорочок. Все выглядело вполне реалистично. Фоном выступали части монументального тела кассирши. Нельзя было не заметить, что художник очень щепетилен в деталях. Кассирша была в синем фартуке, который туго обтягивал небольшой живот. Выше имелась грудь. Именно грудь. Ее ни с чем другим перепутать было нельзя. Кассирша была изображена без головы. Многие могут подумать, что это тонкая задумка автора. На самом деле она просто не поместилась в рамки найденного холста.
Несколько дней картина простояла на пюпитре в коморке бедного художника. Мастер внимательно изучал свое произведение. Он то подставлял его к свету, попадающему в комнату через маленькое окошко, то набрасывал тень. Картина волновала его.
Наконец, на третий день Сергеич натянул холст на раму. На обратной стороне написал: «Натюрморт. Масло. Холст. «Очень одинокий человек». Художник неизвестен. Дата тоже неизвестна. Выставляю на аукцион со стартовой ценой 10 000. Дальше Сергеич планировал поставить точку и дописать еще два нуля в качестве обозначения копеек. Но что-то его отвлекло, и конечная сумма стала выглядеть так: 1 000 000.
Часть 5
Не может быть
К сожалению, деньги не в состоянии сделать человека счастливым. Так по крайней мере думает настоящий творец. Но деньги могу сделать человека сытым. Деньги могут многое.
Сергеич никогда не верил в силу денег. Наверно, потому, что все его 50 лет жизни деньги были отдельно от Сергеича. Они были чем-то виртуальным, от чего, вроде бы приятно и безопасно. А денег он боялся, потому что их не знал.

Сергеича не было в городе две недели. Говорят, что его видели на престижных выставках. Кто-то рассказывает, что он завтракал в Макдональдсе с женщиной.
С аукциона удивленный художник вернулся, продав картину за 10 миллионов рублей. Эта сумма никак не вписывалась в голову. Наверно, годовой бюджет любимых Кислых Молочек немного меньше привезенного гонорара.
"Такое событие надо бы отметить. Как-то по особенному", - подумал Сергеич и заторопился к ближайшему суермаркету.
На ленту перед кассой он выложил один свежий помидор, один огурец и.... 
Ведьма

Ловец (Семенов 4)

Начало тут

О чем думает человек? Что за мысли крутятся в его голове? Может быть, рождается новая идея, способная перевернуть все мыслимые представления о существующем мире. А может, созревает очередной коварный план, способный принести людям горе. Может быть, сейчас кто-то ищет оправдания своим поступкам или придумывает очередные каверзы. Кого-то собственные мысли вгоняют в холодный пот, у кого-то вызывают отвращение, и он гонит их прочь из головы.

В своих мыслях человек разговаривает с собственным «я». Тут он такой, как есть. Тут он выбирает себе роль. Честный семьянин или изменщик коварный, герой любовник или ботаник-стесняшка. Первые мечты человеку приходят в мыслях. Вот, с кем он делится ими. Сначала только там. Это уже потом, если мысль укрепится, мечта произносится вслух. Если она приличная, эта мечта.
Ну, о чем, скажем, думает вон та женщина с седыми волосами, сидящая на скамейке в парке? Или пацан, проезжающий мимо нее на велосипеде? Стоп. Это частная территория. Невозможно заглянуть в чужие мысли. Нет?
Семенов уже несколько лет жил в Костромской области. Желание уехать из Москвы появилось давно. Столица, переполненная народом, с каждым годом становилась все менее пригодна для жизни. Работать, да, пожалуй, что это наиболее удачное место, но жить невыносимо.
«Сто сорок миллионов человек хотят жить в Москве», сказал как-то Семенову его старинный университетский друг. Пожалуй, этот аргумент победил, и Семенов уехал. Жить можно везде, главное определить свой статус и бюджет. С бюджетом было все ясно. Денег от сданной в Москве квартиры вполне хватало, чтобы жить в деревне в четырехстах километрах от столицы. Со статусом было сложнее. В свои пятьдесят лет Семенов не искал работу. Он находился в поисках себя. Кружок занимательной физики в соседнем селе для десятка школьников разного возраста раз в неделю. Вот, пожалуй, и все из обязательного. Остальное время было посвящено прогулкам с ружьем по лесу, медитации на поплавок в качающейся на легкой волне лодке, да мыслям о вечном за чашкой крепкого душистого чая в небольшой бревенчатой избе с русской печкой и лежанкой.
Гости приезжали к нему редко. Жена наведывалась только по выходным, да и то последнее время не каждый раз. То и дело находились какие-то дела в городе.
А когда наступала хандра, он укладывал в багажник мольберт и ехал на автомобиле к своему месту на берегу безымянной реки.
Последнее время Семенов часто вспоминал тот выезд. Странная женщина, странная картина, так внезапно появившаяся и также неожиданно пропавшая вместе с незнакомкой.
«Да, от такой экологии возможны и галлюцинации», - думал он, улыбаясь про себя.
Семенов вернулся из леса, накормил собаку, сам поел кислых щей, выпив рюмку местного самогона. Прилег. Но заснуть не смог. В деревню приехал трактор с повозкой наколотых дров. Кто-то кричал, громко смеялся, потом постучали Семенову в окно, предложили купить дрова. Обычная деревенская жизнь.
А Семенов загрустил. Что-то поменялось в настроении. То ли усталость так сказалась, то ли что-то в голове всколыхнуло давние воспоминания о беззаботной юности, о первой безответной любви. В который раз захотелось помочь себе самому, тому молодому парню из прошлого. Накатила безысходность. Захандрил. Что-то потянуло его к реке.
Глянул на мольберт, стоящий в углу, затем полез под кровать, достал оттуда этюдник. Он полегче. Автомобиль решил не брать. Пошел пешком по тропинке, напрямки. И через час уже был на своем заветном месте.
На противоположном берегу реки, может в километре, может в полутора из-за пригорка торчало несколько ветхих домишек деревни Козлы. А в трех километрах от нее уже отстраивалось новое поселение – Новые Козлы. От деревни до берега реки простиралось бывшее колхозное поле, сейчас поросшее молодыми сосенками да березками. На самом холме цвел люпин, да так, что весь холм был фиолетовым. Сам этот пейзаж с речкой, журчащей на переднем плане, вызывал умиление.
Семенов установил этюдник, взял в руки кисть. Через час он оторвался от работы, спустился к воде, умылся. Солнце начинало клониться к закату.
Семенов полез в карман спецовки за платком и наткнулся на небольшую картонку – визитку.
«Коберник Елена Николаевна» - было написано на одной стороне. Другая сторона была окрашена в черный цвет. Надписей на ней не было.
«Странная визитка», - подумал Семенов, «А где контакты? Где номер телефона или адрес электронной почты? Где?»
-- Добрый вечер, - услышал Семенов за спиной.
Сзади него опять стояла уже знакомая женщина. Только в этот раз она была в синих брюках в широкую белую полоску и в черной шелковой блузе. В этой одежде она скорее походила на жительницу города, чем на селянку, как показалось Семенову раньше.
-- Вот, нашел Вашу визитку, - почему-то начал оправдываться Семенов.
-- Хорошо, что позвонили, я ждала этого, - ответила женщина, очевидно, та самая Коберник Елена Николаевна.
-- Так я и не звонил, - неуверенно произнес Семенов.
-- Хм, интересная мысль, - показала Елена Николаевна на картину.
Семенов тоже посмотрел на свой «шедевр». Что на нем изображено, разобрать было невозможно. Семенов и сам не знает, что он рисовал. Кто-то неведомый руководил им, подбирал краски, располагал на холсте линии, набрасывал тени. Единственное с уверенностью можно сказать, что на картине не было ни реки, ни деревни Козлы, ни люпина.
-- А чем она интересна? – спросил Семенов женщину.
-- А Вы уверены, что хотите знать чужие мысли? В этом рисунке зашифрована не Ваша мысль. Вы всего лишь ловец. Ловец чужих мыслей. Отдайте мне все Ваши работы, я хорошо заплачу.
-- На них тоже не мои мысли? А чьи, черт побери? Что вообще происходит?
Какой еще ловец? Почему привычка к рисованию превращается в какую-то мистику? И что значит, ловец чужих мыслей? Это как?
Семенов не помнил, как добрался до дома, как лег спать. Проснулся в два часа ночи и долго не мог уснуть. Он снова и снова прокручивал в голове вечернюю встречу с незнакомой женщиной. Одна и та же загадочная фраза «ловец чужих мыслей» крутилась в мозгу. Когда стало рассветать, Семенов заснул и ему приснился сон.
Снилось, будто ехал он в троллейбусе в большом старинном городе. И, выходя из троллейбуса, забыл на сидении свой кожаный портфель. Французский, между прочим, как на нем было написано. Троллейбус еще стоял на остановке с открытыми дверями, когда Семенов опомнился и бросился к нему. Но двери, как водится, перед ним закрылись, и как он не кричал и не махал водителю, троллейбус уехал. Семенову было настолько жаль портфель, что он побежал за троллейбусом. В какой-то момент, он свернул в подворотню, чтобы срезать путь до следующей остановки. Это была незнакомая подворотня, красивые каменные дома с лепниной, широкие каменные перила на лестницах, какие-то каменные, не бетонные, ступеньки, брусчатая мостовая. Троллейбус он так и не догнал. Над ухом залаяла собака, что-то почуяв, Семенов проснулся.
Собака продолжала лаять на дверь. В нее, и правда, стучали.
Продолжение следует...
Ведьма

Идея маслом (Семенов 4)

 Когда наступала хандра, Семенов бросал в машину мольберт, краски, кисти, и уезжал далеко за город. На речку. Сейчас по утрам на реке туман. Редкий всплеск рыбы, одинокая стрекоза,  вспорхнувшая из кустов птица. И Семенов, сидящий в высокой траве на самом краю над рекой.
 Так повелось давно, с того самого случая, когда… Впрочем, это не важно. Река, Семенов, мольберт. Уже час он сидел и смотрел на воду.
 Сейчас ему вспомнилось, как он приехал на это место зимой, как долго стоял, смотрел на ледяную кромку вдоль берега. Сухая трава, торчащая из-под снега, небольшая метель. Кончики пальцев на руках, да и спина уже начинали подмерзать, но уезжать не хотелось. Почему сейчас Семенов вспомнил тот зимний выезд?
 Семенов не был художником. Когда-то давно, в детстве ему нравилось срисовывать картинки из книжек. Тогда он перерисовал всех мушкетеров, графа Монте-Кристо, царя Ивана Грозного с опричниками. Потом карандашный набросок младшего брата на подоконнике. Вот, пожалуй, и все из его раннего творчества. Да, к тому же Семенов считал, что это не творчество, а жалкая подделка. Вот, если бы сюжеты рождались в его голове, а потом выплескивались на бумагу. Но мыслей не было. Сюжеты отсутствовали.
 Теперь Семенов снова взялся за кисть. Рисовать было легко. Семенов никогда не выбирал место. Оно всегда было одно и то же. Берег небольшой реки, заросшей бурьяном.
 Картины получались нелепые, угловатые. Что на них изображено, было совершенно непонятно. Что хотел сказать автор этих картин? Вряд ли даже самый матерый критик смог бы это расшифровать.
 А Семенов об этом и не думал. Он смотрел на реку, вернее поверх воды, вернее куда-то за реку и думал о чем-то. Рука вела кисть по холсту твердо, уверенно. Здесь чуть белого, тут подтереть, подразмазать. Тут надо потеплее что-то. И готово.
 Возвращался с натуры довольный, в хорошем настроении. Картины свои никогда больше не смотрел, складывал в кладовку, накрывал тряпкой. До следующей хандры.
 Последнее время уныние все чаще стало наведываться к Семенову.
Сейчас он сидел в высокой траве на краю реки и думал. Рядом лежал мольберт, готовый в любой момент оказать первую психологическую помощь. устанавливать его пока не хотелось. Хотелось сидеть и смотреть на реку.
 -- А у Вас неплохо получается, - сказал сзади женский голос.
Семенов вздрогнул, оглянулся. За ним стояла женщина.
 -- Что получается? Смотреть на реку? – ответил Семенов, поднимаясь.
 Женщина оказалась маленького роста. Черные длинные волосы, убраны в пучок. Одета она была в цветастый деревенский сарафан.
 «Наверно, из местных крестьян», - подумал Семенов.
 -- Да вот, же, эта Ваша картина. Очень нравится, - и незнакомка указала за спину Семенова.
 Он оглянулся. На берегу реки стоял мольберт, на нем была закреплена картина. Привычная семеновская мазня. «И когда это я успел нарисовать?» - подумал Семенов.
 -- Отличная идея, - продолжала женщина. Ее слова и выражения были явно не из крестьянского лексикона, -- Продайте мне это полотно.
 -- Я своими мыслями не торгую, - ответил Семенов. А сам подумал, что, наверно, это какая-то ненормальная. Почти в каждой деревне есть свой дурачок. В этой, наверно, дурочка. Зачем ей этот «сюр»? Что ей могло в этом понравиться?
 -- Согласна, картина плоха. Но мне очень нравится идея. Люди часто продают свои идеи и этим живут. Соглашайтесь. Я хорошо заплачу, - не отставала женщина.
 -- Я не могу. Это очень личное. Это только мое. Зачем оно Вам?
 -- Не торопитесь, подумайте. Я куплю эту и другие Ваши работы. Вот моя визитка. Позвоните мне.
Семенов отошел к мольберту, чтобы убрать визитку, а когда снова повернулся, незнакомки уже не было. Не было и картины.
 Хандра прошла.
 «Опять какая-то чертовщина начинается» - подумал Семенов, собирая вещи в машину.

Ведьма

СЕМЕНОВ (Часть 4-1)

 ***
Прошли чуть больше двух месяцев с той колдовской ночи. Марковна вспоминала часто ту бесовскую посиделку, корила себя сильно, что поддалась на такое. И сама не могла понять, что с ней тогда получилось.
Добралась как-то по последнему задубевшему снегу в Болдырево автолавка. Приехал Гаврилыч на газели в сопровождении трактора. Поздно уже было. Приняли мужички на троих – Юрка тракторист, Гаврилыч, да Баркал. Он и наливал, пенсию проставлял. И остались ночевать у Баркала дома, чего в ночь по бездорожью тащиться. Машину у забора оставили. Да спать завалились.
Проснулась Марковна, что-то тревожило ее. Глянула на часы – четыре утра, на дворе темень непроглядная. Глянула в окошко – под фонарем газель припаркована, дверь в кузов нараспашку, рядом с машиной саночки стоят, на них коробка магазинная, рядом с кабиной человек лежит, а в машине кто-то возится. Зачем проснулась, зачем в окно глядела?
Накинула тулуп, сунула ноги в валенки, в руку топор схватила и выскочила из дома.
- А ну стой, ворюга! – Марковна подбежала как могла быстро к автомобилю и дернула грабителя за край пальто, торчащее наружу.
Мужчина развернулся в сторону старушки. Седая щетина, облезлая шапка, из собаки что ли, руки в татуировках. В руке блеснуло лезвие ножа.
- Уйди, бабка!
Марковна слегка подняла топор, захотела пригрозить и прогнать незваного гостя.
Нож прошел через тулуп, прошил ночную рубашку, вошел чуть левее сердца. На мгновение лицо убийцы попало под свет фонаря.
- Витюша, сынок! – это были последние ее слова.
- Маманя? Маманя! – нож, измазанный кровью матери, упал в снег.
«…Сыночка родненького хочу увидеть. Увидеть, и умирать можно…»
Вот и свиделись.
Поутру Баркал и Шурка Митрохин догнали разбойничка в лесу по дороге к Пуйге, положили в снег, связали и отволокли в ближайшую деревню. Результат налета – коробка гадких консервов тушеной свинины со смальцем, бутылка водки, раненый в легкое шофер газели Гаврилыч и убитая Марковна.

Прошел еще месяц. Как-то утром, часов в восемь, постучался к Лизавете Баркал.
- Елизавета Емельяновна, сто грамм не нальете на лечение? – художник за дверью поскуливал, постукивал валенками по ступенькам. – Откройте, что расскажу.
- Ну чего тебе? Опять вчера напился, так сегодня давай с утра похмеляться? Иди с Богом – бабка Лизавета приоткрыла дверь. На нее пахнуло крепким перегаром. Лицо художника было сильно помято, совсем бледное, всего его мелко трясло.
- Про Зинку-то слышали? Дом ее сгорел, весь.
Бабка распахнула дверь.
- Заходи.
Баркал зашел в избу.
- Проходи, чего стоишь? Да валенки сними.
- Не, я тут постою. Налейте граммулечку.
Бабка куда-то сходила в глубину дома. Вернулась с граненым стаканом в руке, до краев наполненным прозрачной жидкостью. Сунула в руки художника.
Тот с большим трудом поднес стакан к губам. Руки сильно тряслись, но он не проронил ни капли живительной влаги. Выпил залпом, немного прихлебнув в середине. Аккуратно, уже более твердой рукой протянул пустой стакан бабке. Та держала перед ним блюдечко с маленьким блестящим соленым огурчиком, рядом лежал кусочек черного хлеба с прозрачным, чуть розоватым ломтиком сала.
- Закуси.
- Не, спасибо. Налей еще.
- Что с Зиной случилось?
- Вчера Серега приходил из Манылово, рассказал, что третьего дня ее дом горел.
Дом Зинаиды вспыхнул, как показалось соседям как-то вдруг, и уже через три минуты пламя охватило всю постройку. Пожарные, как водится, успели вовремя, как раз, когда крыша сложилась, и на спасение дома не оставалось никаких шансов.
- А Зина, Зина, где была?
- Да не видел ее никто.
Пожарные под обломками нашли два обгоревших трупа. Районная экспертиза определила, что один труп был трупом молодой женщины, лет тридцати пяти, второй – совсем маленького грудного ребенка. Откуда они оказались в этом доме, не понятно. Говорили, что видели, как Зина уходила накануне из дома, а кто говорит, что не выходила она никуда целую неделю. Но только Зины больше никто никогда не видел.
«…годков бы сбросить, я б ребеночка родила…»
- Елизавета Емельяновна, налейте еще полстаканчика, и все!
Бабка сходила опять вглубь дома и вернулась с тем же стаканом чистейшего самогона.
Баркал крякнул, слегка пригубил, как бы пробуя, не обжечься бы, и в два глотка осушил. На лице начал появляться розовый цвет, его уже не трясло. Теперь он взял с тарелочки огурчик, приложил его к носу и положил на прежнее место.
- Спасибо, поправила. Сейчас на пейзажи пойду, погода сегодня хорошая.
Но бабка его уже не слышала.
«Что-то не так. Что происходит?» С ней еще никогда не случались такие сбои. Сказать, что она всю жизнь помогала людям, было бы абсолютной ложью. Но вредить своим?